Холодное время 2014-го

Холодная война возвращается. О ней говорят уже не как о метафоре времени. Недавно о стуже упомянул президент Финляндии, как о неизбежности. А госсекретарь США призвал все страны попытаться предотвратить явление.

Ирония истории заключается в том, что дату падения берлинской стены мы отмечали на днях. Это и было поворотом от всемирного холода к теплу.

Основные вопросы сегодня заключается в том, является ли эта дата днем поражения России, стоим ли мы на пороге новой холодной войны или уже уверенно его перешагнули. И кто во всем этом опять виноват.

Если с первым вопросом ответ понятен и поражением России эту дату считать нельзя.
Сегодняшняя наша страна во многом возникла и сформировалась, как результат падения берлинской стены. А вот с вопросом о виновности за нынешнее состояние дел на планете все чуть-чуть сложнее.

Во-первых, виноваты мы, потому что, так и не смогли победить в себе имперские амбиции, хотя с империей попрощались еще в 1991-м. Что было исторически правильно и оправданно: на мой взгляд, империя на протяжении столетий высасывала из России жизненные соки, препятствуя нашей трансформации в современное европейские государство. А под имперскими знаменами мы зачастую участвовали в войнах за чьи угодно интересы, но не за свои.

Во-вторых, виноват Запад - номинальный победитель в той холодной войне. Двадцать пять лет подряд западные элиты немало делали, чтобы поставить под сомнение роль и статус России как равноправного и полноценного партнера. Не желая брать на себя ответственность за происходящее на постсоветском пространстве, США и Евросоюз традиционно мешали тому, чтобы это бремя возложила на себя мы.

Одновременно как бы подразумевалось, что Россия должна отвечать за происходящее в бывшем СССР, но без каких бы то ни было адекватных прав и формализованных полномочий. Если где-то возникал военный конфликт или острая экономическая ситуация, усилия нашей страны по тушению пожара воспринимались как должное. Но как только Россия заявляла о своих естественных интересах, начинался красивый мировой скандал под лозунгом "руки прочь".

С конца 1980-х годов Запад не предложил ни одного сценария урегулирования замороженных конфликтов в бывшем СССР, а если пытаться смотреть на вещи объективно, то без участия России судьба тех же Молдавии/Молдовы и Грузии/Джорджии в начале девяностых была бы гораздо более трудной. Эти едва обретшие независимость государства могли стать пеплом в межэтническом огне.

Если бы не Россия, активные боевые действия в том же Нагорном Карабахе могли продолжаться по сей день.

Не надо забывать и то, что Крым также являлся территорией замороженного конфликта, хотя, благодаря российскому флоту, и не военного. Ведь еще в 1991 году многие политики и эксперты считали, что Россия вправе поставить вопрос о возвращении себе Крыма и Севастополя, то есть о признании недействительным хрущевского решения 1954 года в обмен на гарантии полноформатной независимости Украины. Москва тогда не пошла на это, чтобы в принципе не ставить вопрос о пересмотре границ бывших союзных республик. Но большинство народа Крыма с тех пор, безусловно, считает принадлежность полуострова к Украине временным и случайным. Этот конфликт тоже должен был когда-то разрешиться.

На протяжении почти четверти века Россия действовала с неизменным уважением к территориальной целостности государств - соседей. Мы отказывались от признания постсоветских де факто государств, несмотря на то, что те неоднократно просили Москву об этом.

Признание Абхазии и Осетии в 2008-м было лишь ответом на агрессию, инициированную Михаилом Саакашвили.

В 2003 году Владимир Путин предложил план финального урегулирования Приднестровской проблемы, предполагавший сохранение республики Молдовы в ее нынешних границах, при одновременном предоставлении Приднестровью особого статуса, как автономной территории в составе государства. Все соответствующие документы уже были готовы к подписанию в Кишиневе, однако реализация проекта сорвалась буквально в последний момент из-за контрреакции партнеров и коллег из США и ЕЭС. История не любит сослагательности, но, тем не менее, я ее наклоню - так как очевидно, что если бы тогда план был одобрен и подписан, о Приднестровской проблеме мы бы сегодня не вспоминали.

Примеров больше, чем я привел.

Отдельно стоит вспомнить, что Россия никогда не поддерживала сепаратистские движения в сопредельных странах, хотя сами сепаратистские движения неоднократно обращались за помощью и рассчитывали на нее.

Также в начале девяностых годов Запад вполне мог создать совместную с Россией инфраструктуру международной безопасности, стоящую выше разделения НАТО и Варшавского договора. Вместо этого США и ЕЭС решили придвинуть военные границы вплотную к России, вытесняя тем самым нашу страну из системы коллективной безопасности в принципе.

Поэтому, абсолютно не случайно сегодня вновь идет речь о новой холодной войне и новой, хотя и виртуальной, берлинской стене.

Эти негативные тенденции в отношениях России и Запада отнюдь не поздно переломить. Для этого и нужна пресловутая Перезагрузка-2, о которой мы говорили прежде.

Основные положения программы Перезагрузки-2 видятся мне следующими.

Первое.

Восстановление статуса ООН, как высшего института международного правового регулирования и восстановление ее утраченной правосубъектности.
Добровольный категорический отказ всех государств от применения силы в международном масштабе без согласия Совбеза ООН. Об этом может быть подписано соответствующее международное соглашение в самое ближайшее время.
Расширение состава Совбеза ООН за счет ключевых международных игроков до сих пор не представленных в этом органе: Германии, Японии, Индии и Бразилии.

Второе.

Признание за Россией права на защиту исключительно мирными способам интересов русского и русскоязычного населения сопредельных стран.

Третье.

Формирование нового оборонного альянса США, ЕЭС и РФ, а также других постоянных членов Совбеза ООН, по статусу стоящего выше НАТО и призванного решать глобальные задачи международной безопасности.

Четвертое.

Разработка и согласование членами Совбеза ООН стратегии полного урегулирования замороженных конфликтов в бывшем СССР.

Пятое.

Согласование совместных действий нынешних и будущих членов Совбеза ООН по борьбе с международными террористическими организациями, в первую очередь исламским государством.


Этих положений  может быть больше, предлагайте.

Но второй раз научить человечество ценить себя, точно не лишнее. И раз все мы пришли с холода, давайте не будем заталкивать друг друга обратно.

Оулу на языке Высоцкого

На прошлой неделе финны дошутились. Их пятый по величине город О́улу, который они так долго называли центром мира, им стал. Правда, на три дня, но на нашем культурном форуме.

Случилось это на пятнадцатом российско-финляндском культурном форуме, который прошел под обнадеживающим девизом – «Культура севера - сила жизни». В Москве тем временем начиналось пленарное заседание, а мне, как почти самому главному от Совета Федерации по дружбе с финнами, предстояли два самолета, чашка каппучино в Хельсинки между ними и улыбчивые финские пограничники с неизвестным для меня словом "китос", впоследствии оказавшемся вполне себе русским "спасибо".

Для справки достаточно того, что основан  Оулу в 1605 году. В 1973 году в нем открыт первый филиал компании Nokia, а в начале 1980-х неторопливые финны решили сделать из него центр высоких технологий, что неспешно, но успешно осуществили за последующие два десятилетия. Между собой финны шутливо называют Оулу центром мира.

Встреч на форуме было достаточно, разговоров тоже.
Помимо основных, с представителями Министерства культуры, здравоохранения и социального развития Финляндии и Мэром города Оулу, запомнилось несколько ярких и очень точных культурных вспышек.

Их было три.

Самой эффектной стал Владимир Высоцкий в исполнении председателя общества "Финляндия - Россия" Паулы Лехтомяке. Песня про друга, который "оказался вдруг" была печальна, философична, но звучала искренне и обнадеживающе. Причем звучала как на русском, так и на финском. Зал, включая меня, подпевал.

Самой эмоциональной стало выступление актера Вилле Хаапасало, который порекомендовал всем меньше смотреть телевизор и слушать пропаганду, а больше общаться лично и дружить, потому что это самое важное, что у нас есть.

А самой мудрой были слова модного финского художника Кари Седе, который заметил, что "в контактах рождается дружба и если политики не способны, то художники способны".

После этого в своем выступлении мне оставалось лишь отметить очевидное. А именно то, что политики тоже умеют дружить, что такие форумы и альтернативные площадки для разговоров особенно необходимы в сложные политические периоды отношений, что когда политикам тяжело разговаривать и договариваться, надо их звать сюда и заставлять, и что самое страшное, что может произойти, это когда прекратится диалог.

А еще я напомнил, что за каждым закатом приходит рассвет, и что от всех присутствующих сейчас в центре мира - в Оулу , зависит, как скоро этот рассвет начнется, и что все здесь сейчас послы мира.

Даже политики, хотя в наше время это и звучит странно.

Наш недруг Солженицын

Солженицын, оказывается, все-таки точно не друг. Так установил недавно самый главный редактор наиболее литературной газеты товарищ Поляков. Он так и сказал: не стоит, мол, из него лепить культовую фигуру. Пора соглашаться. Сам я, как в том анекдоте про чукчу, не писатель. В моей пионерской жизни писатели Поляков и Солженицын появились в одно время, в начале 1990-х, когда мы прочитали "Сто дней до приказа" и "Один день Ивана Денисовича".

Поляков был модным перестроечным автором, который легко читался и так же легко забывался. А Солженицын был классиком, который читался не легко, но веки нам поднял на нашу же историю.

Тогда казалось, что эти авторы по одну сторону цивилизационных баррикад.
Четверть века пролетело.

Случилось за это время много всякого и со страной, и с ее писателями, и вот на днях Поляков наконец Солженицына распознал. И рассказал об этом на портале газеты «Культура».

Наверное, чтобы победить.

Причем сам выпад выглядит тем более странно, что приурочен к столетию классика, которое будет только через четыре года.

Дословно было сказано, что "никто не предлагает вычеркнуть Солженицына из списка выдающихся соотечественников, но и культовую фигуру из него лепить явно не следует. Чтобы деятели культуры молодого поколения не делали для себя заведомо порочных выводов...".

На весьма удивительное обвинение Полякова уже ответила вдова, и повторять ее аргументы нет смысла. Поговорим о своем.

Сохраняя определенное уважение к Полякову, с ним стоит согласиться.

Во-первых, лепить из Солженицына культовую фигуру действительно не надо, поскольку он давно ею стал. Только так можно сказать о писателе, который изменил сознание сразу нескольких поколений жителей планеты Россия. И если уж мы смогли мирно и без большой крови расстаться с коммунистическим прошлым, то, не в последнюю очередь благодаря Солженицыну.

Во-вторых, биография Солженицына – это пример не только писательского подвижничества, но и человеческого. Всем известно и никем не опровергнуто, что Александр Исаевич покинул родину не по своей воле. А если он и призывал Запад к войне, то не с Россией и даже не с СССР, а собственно, с коммунистической и тоталитарной идеологией. И, естественно, не с помощью танков.

В-третьих, именно Солженицын дал нам беспощадный анализ причин развала Российской империи и меры ответственности элит за свершившееся.

В-четвёртых, Солженицын никогда не следовал дешевой конъюнктуре и всегда отстаивал свою позицию, невзирая на то, насколько она популярна или наоборот в данный конкретный момент исторического времени. Если он считал нужным войти в конфликт с либеральной интеллигенцией, он это делал, даже если время требовало конфликта избежать.

Поэтому обвинения Юрия Полякова выглядят несколько странно, как будто адресованы не Солженицыну, а кому-то совсем другому, виртуальному персонажу, с которым Поляков захотел вступить в вербальный бой. Ведь для того, чтобы на ровном месте, бесплатно и без риска для себя предстать героем, необходимо выдумать великого врага, желательно мертвого, чтобы он не смог ответить в реальном времени.

Вполне возможно, скоро мы прочитаем в мемуарах Полякова, как поздний Солженицын заимствовал у него сюжеты для "Красного колеса". А если Поляков прочитает, что на Солженицыне свет клином не сошелся, и решит разоблачить Шаламова, Довлатова, Бродского и Ахматову, то с таким подходом и без особого напряжения подконтрольное ему издание пятилетку сможет продержаться.

Дело, в конце концов, не в личных амбициях главреда "Литературной газеты", всплеск писательской известности которого остался далеко в прошлом, а в самом духе нынешнего времени, которое позволяет беспардонно третировать великих. При этом особенно нелепо выглядят измышления Полякова о том, что "я скорее поверю 5-му управлению КГБ (которое в советское время занималось борьбой с инакомыслием), окошмаривать которое в нынешней геополитической реальности я бы не рискнул".

Все это было бы, конечно, не более чем бессмысленной и бессовестной амбицией, если бы не казалось определенным рубежом, за которым после атаки на Солженицына могут начаться попытки реабилитации ГУЛАГа и восхваления самой идеи государственного насилия над личностью. Причем делать это будут люди типа Полякова, которые ни через ГУЛАГ, ни через раковый корпус не проходили.

Да к тому же и не грозит.

Мораль же этого дурного анекдота заключается в том, что подобные поляковы боятся перечитать то, что сами написали двадцать лет назад.

Может быть, как написал писатель Поляков в начале перестройки, "нужно быть терпеливым, словно санитар из дурдома".

Домашний арест в едином учебнике истории

Евтушенкова жалко, но не по причине домашнего ареста, а из-за халатного отношения к науке правоведение.
Плох не сам домашний арест, он как раз, в качестве альтернативной меры пресечения, очень даже хорош, и показывает что наша правоохранительная  и судебная системы за десятилетие сделали пару уверенных мужских шагов вперед. Михаил Ходорковский в сонном 2003 году о таких процессуальных условиях мог только мечтать.

Конечно, любое ограничение свободы столь значительного бизнес лица прискорбно, но главная проблема и вопрос все же заключается не в том, насколько комфортно Владимиру Петровичу будет провести некоторое время в его же собственном имении под Москвой, а в том, что один из самых известных и осторожных бизнесменов в России умудрился оказался в весьма щекотливой правовой ситуации, которая не случилась бы, если бы наш влиятельный и очень большой бизнес при осуществлении крупных сделок спокойно и грамотно просчитывал все юридические риски. Особенно внимательно отсматривая уголовно правовую сторону обычных гражданско-правовых сделок.

Дело Евтушенкова это еще один прецедент того, что персоны его уровня нередко смотрят на закон свысока, не считая что у людей с такими связями и возможностями вообще могут быть скучные сугубо юридические проблемы.

Разумеется никакой политики в этом деле нет, а сам Владимир Евтушенков никогда не обнаруживал тяги к политическим проектам, тем более оппозиционного толка.

Налицо именно комплекс правовых проблем и, как мне представляется, важная задача друзей, соратников и сподвижников бизнесмена на сегодня корректно и быстро урегулировать ситуацию именно в юридическом поле, чтобы под домашний или, не дай бог, под какой-нибудь еще арест не попали новые люди тоже связанные с мега-сделкой "системы Башнефть" .

А коллеге Шохину из РСПП и другим стоит понять, что сейчас требуются не общественно-политические демарши типа всевозможных открытых писем, обращений и челобитных, а предметная юридическая работа и соответствующего профиля специалисты.

Причем, я рекомендовал бы сосредотачиваться на внутреннем уголовно-правовом анализе всех значимых гражданско-правовых и корпоративных сделок.

И если в итоге после всех передряг сделка по приобретению Башнефти будет признана судебной властью законной то это станет важнейшим прецедентом защиты и гарантий прав собственности в современной России, а бизнесмен Евтушенков войдет в единый учебник истории  России совсем в другом качестве.

Открытое письмо министру внутренних дел

Уважаемый Владимир Александрович,

Днем 3-го июля я награждал благодарностями от имени спикера Совета Федерации Валентины Ивановны Матвиенко двух архангельских полицейских. Они спасли жизни трем маленьким детям в нашей Архангельской области. К слову сказать, вверенное вам министерство почти полгода согласовывало их кандидатуры на поощрение и проводило специальные проверки, будто поступков их было недостаточно.

В это же самое время – 3 июля на Украине серийный убийца и насильник по фамилии Литовченко, сбежавший из под ареста из-за халатности двух оперативников из Петербурга, убивал девушку. Уже 4 июля Литовченко был задержан украинским уголовным розыском и арестован.

Стоит отметить реакцию МВД РФ: офицеры, упустившие во время следственного эксперимента преступника, обвиняемого в убийствах и нападениях на детей, были уволены в тот же день.

Мне неловко Вам советовать. Вы старше меня и я с детства с уважением отношусь к милиции, ведь мой отец отдал этой службе почти тридцать лет жизни. Но я уверен, что публично поблагодарить уголовный розыск Украины, который выполнил работу ваших подчиненных, и принести извинения отцу убитой киевлянки, кстати, вашему коллеге – сотруднику "Беркута", будет и профессионально, да и по-человечески правильно.

Моя клубничная война

Каждое лето, приезжая на дачу, было у нас с братьями развлечение - охота на нашего деда. Дед Коля был нам неродной, нелюдимый, и нас, внуков, казалось, не любил. Скорее, терпел. И имел на то основания.

Подкарауливать его в саду было весело, но тяжело. Он чувствовал тебя за кустом и матерком погонял: "Эй, а ну вылазь оттуда, сученыш! Что же ты, сукин сын, грядку топчешь!"

Свой сад - яблони с белым наливом и кусты с клубникой он стерег, как часовой. Даже нет, не как часовой, а как разведчик, которым он и был в своей молодости. Поэтому наши шансы получить по ногам крапивой были значительно выше, чем у деда поймать пульку из рогатки. Дачная война с ним была каждодневной и бескомпромиссной.

Разговаривал дед с нами редко, а про свою жизнь толком почти не рассказывал. Бывало, проскальзывали в вечерних посиделках и папиросном  дыму тени забытого времени, да и те были размытыми и не очень нам понятными. Про войну больше говорило его сытое осколками и когда-то сильное тело, сиплый кашель по ночам, когда, он, натужно чертыхаясь, сплевывал белую вязкую мокроту в стеклянную банку рядом со старой железной кроватью.

Но была, впрочем, у деда одна странная затея - клубничное варенье.

Варенье свое он варил со смыслом. Огромное эмалированное ведро водружалось на двухконфорочную газовую плиту. Дед насыпал туда сахарный песок с горкой и зажигал медленный огонь. Неторопливо помешивал большой деревянной ложкой. Душистое варево закипало, и через час вся изба пахла клубникой, еще через какое-то время и все соседи чувствовали, что дед Коля колдует на кухне.

- Ну-ка, Коська, поди сюда,- дед подмигивал мне с высоты своего двухметрового роста, смешно щурился и протягивал миску с душистой розоватой пеной от клубничного варенья, - Это самое то, пробуй!

Я пробовал и жмурился от удовольствия, дед неожиданно улыбался, отдавал мне железную миску и говорил: «Иди, девок угости».

Я, счастливый, хватал миску, перепрыгивая через три ступеньки пулей вылетал из дома и бежал через участок к подружкам Веселинке и Снежане. Снежану дед, хихикая, по какой-то неведомой мне тогда причине, называл сисястой и ужасно веселился, когда бабушка Люся возмущалась и нервничала по этому поводу.

Потом варенье долго остывало, дед аккуратно разливал его по трехлитровым банкам и ставил в подпол.

- Ну-ка, Коська, подсоби,- командовал он мне, откидывал половицы и ловко залезал вниз, а я подавал ему банки.
Я не помню, чтобы дед угощал нас этим вареньем. Некоторые банки засахаривались и стояли в подполе по несколько лет.

Дед помер за год до начала перестройки.
Я варил варенье несколько раз без него, а потом перестал. Пенку не пробовал уже лет двадцать, хотя вкус и аромат помню до сих пор.

Недавно, ползая в интернете, набрел на какой-то сайт минобороны и набрал в поисковике инициалы деда. Помешивая ложкой чай с покупным вареньем, ждал, пока загрузится страница. Минут через десять вылезла старая желтая фотокопия приказа о награждении Орденом Отечественной войны второй степени младшего лейтенанта Батасова Николая Ивановича и строчки:

"... В боях за город Кингисепп в 1941 году 26 августа при проведении разведки частей противника на реке Салке, будучи командиром отделения 1 Добровольческого полка 4 Ленинградской дивизии со своим отделением в количестве 8 человек вел бой против большой группы немецко-фашистских захватчиков. В результате этого неравного, по количеству людей, боя со стороны противника было выведено из строя и уничтожено свыше 100 человек немецких солдат и офицеров. В отделении потерь не было.
25 сентября 1941 года под городом Павловском (Ленфронт) с группой из 2 человек уничтожил в траншее противника три расчета ручных пулеметов и доставил одного "языка".
В районе Тосно 22.8.42 года, исполняя должность политрука, руководил наступлением 1 и 2 рот Учебного батальона 268 СД. Батальон был придан этой дивизии от 223 ЗСП. Своей энергией и примером он воодушевил бойцов батальона перед наступлением и лично руководя атакой, выбил противника из двух траншей. Сам лично в рукопашной схватке уничтожил 6 фашистов и закрепился на занятом рубеже.
С декабря 1942 года в должности командира учебного взвода учебного батальона 223 ЗСП подготовил свыше 400 человек командиров отделений-сержантов Красной Армии..."

Спасибо тебе за варенье.

Мне кажется

Мне кажется, что тоска по Советскому Союзу это, прежде всего, тоска по молодости или детству "когда чукча был молодой и его девушки любили", и  "когда деревья были большими". И, одновременно с тем, что крушение империи можно считать величайшей катастрофой века двадцатого, точно также перестройку и гласность можно считать величайшим приобретением прошлого столетия.

Считать и вспоминать об этом 12 июня в том числе.

И мне кажется, что я не ошибаюсь в этом.

А быть может, мне просто кажется.

Рождение нового залога

Прошло девять месяцев с тех пор как мы с сенаторами Клишасом , Бирюковым, Гаттаровым, Едаловым, Савенковым, Пономаревым, Кажаровым вместе с Генпрокуратурой подготовили и предложили законопроект о внесении изменении в статью 106 УПК. Ту самую, которая говорит о залоге.


Последние дни действующая редакция статьи 106 Уголовно-процессуального кодекса будет определять, что по уголовным делам о преступлениях небольшой и средней тяжести размер залога не может быть менее ста тысяч рублей.

Эта редакция неудачная, так как в последние годы наметилась устойчивая и дурная тенденция значительного снижения количества ходатайств об избрании меры пресечения в виде залога. Причина банальна и очевидна -  отсутствие у подозреваемого или обвиняемого денег или имущества, достаточных для внесения этого самого минимального размера залога или ста тысяч рублей.

Скучная статистика иллюстрирует это доходчиво: в 2011 году мера пресечения в виде залога избиралась 1003 раза, а в 2013 году уже 702. Отправились в изоляцию на 30 процентов больше.

Потому что, если нет денег - нет ходатайств, нет ходатайств - нет залога, а есть арест.


Чтобы арестованных стало меньше и людей в следственных изоляторах тоже, мы с коллегами и внесли тогда эту поправку.

Теперь законом установлено, что по уголовным делам о преступлениях небольшой и средней тяжести размер залога не может быть менее пятидесяти тысяч рублей.


Прошло всего девять месяцев и наша идея стала правом, ну или почти стала - слово за президентом.

За это время мир немного изменился, стал не мирным и прохладным - сенатор Клишас попал под санкции, Гаттаров ушел поднимать Челябинскую область, Савенков превратился в главного следователя всего МВД, а Альберт Кажаров погиб.

Но девять месяцев назад они придумали и внесли маленькую, но точную и нужную людям поправку.

Вопросы у ворот

"- Это - не для печати, для тебя... Те, кто был старше... Они сидели в поезде задумчивые... Печальные. Я помню, как один майор заговорил со мной ночью, когда все спали, о Сталине. Он крепко выпил и осмелел, он признался, что его отец уже десять лет в лагере, без права переписки. Жив он или нет - неизвестно. Этот майор произнес страшные слова: "Я хочу защищать Родину, но я не хочу защищать этого предателя революции - Сталина". Я никогда не слышала таких слов... Я испугалась...  ".

Это я не о Сталине, подождите, сейчас объясню.

Сегодняшний День Победы запомнился особенно. Оказывается, теперь есть какая-то градация символов победы, мол, георгиевская лента это добро, а красные маки безусловное зло. Не знаю кому и как, но для меня символом победы останется красный флаг на рейхстаге и медали да ордена моих бабушек и деда, а уже потом маки, ленты и все остальное приобретенное-изобретенное.

Да, чуть не забыл, день запомнился еще боями в Мариуполе и тем, что мой друг-украинец, когда мы друг друга поздравляли ,сказал: "Представляешь, Костик, теперь у нас выражение есть "брат у ворот".

Книгу еще открыл для себя в этот день, называется "У войны не женское лицо" Светланы Алексиевич.

В эти минуты ее и читаю. Давайте вместе.

"  - Ты нигде не проговорись... Скажу тебе по секрету... Я дружила с Оксаной, она была с Украины. Впервые от нее услышала о страшном голоде на Украине. Голодоморе. В их селе умерла половина людей. Умерли все ее меньшие братья и папа с мамой, а она спаслась тем, что ночью воровала на колхозной конюшне конский навоз и ела. Никто не мог его есть, а она ела: "Теплый не лезет в рот, а холодный можно. Лучше замерзший, он сеном пахнет". Я говорила: "Оксана, товарищ Сталин сражается... Он уничтожает вредителей, но их много". - "Нет, - отвечала она, - ты глупая. Мой папа был учитель истории, он мне говорил: "Когда-нибудь товарищ Сталин ответит за свои преступления..."

Я хотела пойти к комиссару... Все рассказать... А вдруг Оксана - враг? Шпионка? Через два дня в бою она погибла... У нее не осталось никого из родных, некому было послать похоронку...

"Кто-то нас выдал... Немцы узнали, где стоянка партизанского отряда. Оцепили лес и подходы к нему со всех сторон. Прятались мы в диких чащах, нас спасали болота, куда каратели не заходили. Трясина. И технику, и людей она затягивала намертво. По несколько дней, неделями мы стояли по горло в воде. С нами была радистка, она недавно родила. Ребенок голодный... Просит грудь... Но мама сама голодная, молока нет, и ребенок плачет. Каратели рядом... С собаками... Собаки услышат, все погибнем. Вся группа - человек тридцать... Вам понятно?

Принимаем решение...Никто не решается передать приказ командира, но мать сама догадывается. Опускает сверток с ребенком в воду и долго там держит... Ребенок больше не кричит... Ни звука... А мы не можем поднять глаза. Ни на мать, ни друг на друга..."

«Когда мы брали пленных, приводили в отряд… Их не расстреливали, слишком легкая смерть для них, мы их закалывали, как свиней, шомполами, резали по кусочкам. Я ходила на это смотреть… Ждала! Долго ждала того момента, когда от боли у них начнут лопаться глаза… Зрачки… Что вы об этом знаете?! Они мою маму с сестричками сожгли на костре посреди деревни…».

«Нас окружили… С нами политрук Лунин… Он зачитал приказ, что советские солдаты не сдаются в плен. У нас, как сказал товарищ Сталин, пленных нет, а есть предатели. Ребята достали пистолеты… Политрук приказал: «Не надо. Живите, хлопцы, вы – молодые». А сам застрелился… А когда мы вернулись… Мы уже наступали… Помню маленького мальчика. Он выбежал к нам откуда-то из-под земли, из погреба, и кричал: «Убейте мою сестру… Убейте! Она немца любила…» У него были круглые от страха глаза. За ним бежала его мать… Бежала и крестилась…».


«Шли сорок километров… Девичий автобат. Жара. Тридцать градусов. У многих девочек… Это… Женское… Течет по ногам… Нам же ничего не выдавали, никаких средств. Дошли до воды. Речку увидели…. И эти девочки – туда. А немцы с той стороны стали стрелять. Пристрелялись хорошо…. А нам надо помыться, потому что перед мужчинами стыдно… Мы из воды не вылазим, и одна девушка погибла…»

"... Я написала бы о том, как пришла к бывшей партизанке... Грузная, но еще красивая женщина - и она мне рассказывала, как их группа (она старшая и двое подростков) вышли в разведку и случайно захватили в плен четверых немцев. Долго с ними кружили по лесу. Но к вечеру третьего дня их окружили. Ясно, что с пленными они уже не прорвутся, не уйдут, и тут решение - их надо убить. Подростки убить не смогут: уже три дня они ходят по лесу вместе, а если три дня ты рядом с человеком, даже чужим, все равно к нему привыкаешь, он приближается - уже знаешь, как он ест, как он спит, какие у него глаза, руки. Нет, подростки не смогут. Это ей понятно. Значит, убить должна она. И вот она вспоминала, как их убивала. Пришлось обманывать и тех, и других. С одним немцем пошла якобы за водой и выстрелила сзади. В затылок. Другого за хворостом повела... Меня потрясло, как спокойно она об этом рассказывала."

"Выходили из окружения... Куда ни кинемся - везде немцы. Решаем: утром будем прорываться с боем. Все равно погибнем, так лучше погибнем достойно. В бою. У нас было три девушки. Они приходили ночью к каждому, кто мог... Не все, конечно, были способны. Нервы, сами понимаете. Такое дело... Каждый готовился умереть...

Вырвались утром единицы... Мало... Ну, человек семь, а было пятьдесят. Посекли немцы пулеметами... Я вспоминаю тех девчонок с благодарностью. Ни одной утром не нашел среди живых... Никогда не встретил..."

Из разговора с цензором:

"Кто пойдет после таких книг воевать? Вы унижаете женщину примитивным натурализмом. Женщину-героиню. Развенчиваете. Делаете ее обыкновенной женщиной. Самкой. А они у нас - святые.
"Наш героизм стерильный, он не хочет считаться ни с физиологией, ни с биологией. Ему не веришь. А испытывался не только дух, но и тело. Материальная оболочка.
" Откуда у вас эти мысли? Чужие мысли. Не советские. Вы смеетесь над теми, кто в братских могилах. Ремарка начитались... У нас ремаркизм не пройдет. Советская женщина " не животное...

"Утром каратели подожгли нашу деревню... Спаслись только те люди, которые убежали в лес. Убежали без ничего, с пустыми руками, даже хлеба с собой не взяли. Ни яиц, ни сала. Ночью тетя Настя, наша соседка, била свою девочку, потому что та все время плакала. С тетей Настей было пятеро ее детей. Юлечка, моя подружка, сама слабенькая. Она всегда болела... И четыре мальчика, все маленькие, и все тоже просили есть. И тетя Настя сошла с ума: "У-у-у... У-у-у..." А ночью я услышала... Юлечка просила: "Мамочка, ты меня не топи. Я не буду... Я больше есточки просить у тебя не буду. Не буду...".
Утром Юлечки я уже не увидела... Никто ее не нашел...
Тетя Настя... Когда мы вернулись в деревню на угольки... Деревня сгорела... Тетя Настя повесилась на черной яблоне в своем саду. А дети стояли возле нее и просили есть..."

Из разговора с цензором:

" Это " ложь! Это клевета на нашего солдата, освободившего пол-Европы. На наших партизан. На наш народ-герой. Нам не нужна ваша маленькая история, нам нужна большая история. История Победы. Вы никого не любите! Вы не любите наши великие идеи. Идеи Маркса и Ленина."

"После войны...
После войны человеческая жизни ничего не стоила. Дам один пример... Еду после работы в автобусе, вдруг начались крики: "Держите вора! Держите вора! Моя сумочка..." Автобус остановился... Сразу - толкучка. Молодой офицер выводит на улицу мальчишку, кладет его руку себе на колено и - бах! ломает ее пополам. Вскакивает назад... И мы едем... Никто не заступился за мальчишку, не позвал милиционера. Не вызвали врача. А у офицера вся грудь в боевых наградах... Я стала выходить на своей остановке, он соскочил и подал мне руку: "Проходите, девушка..." Такой галантный...

"Мы уходим...

А кто там следом? Я - учитель истории... На моей памяти учебник истории переписывали три раза. Я учила по трем разным учебникам...
Что после нас останется? Спросите нас, пока мы живы. Не придумывайте потом нас. Спросите...
Знаете, как трудно убить человека. Я работала в подполье. Через полгода получила задание - устроиться официанткой в офицерскую столовую... Молодая, красивая... Меня взяли. Я должна была насыпать яд в котел супа и в тот же день уйти к партизанам. А уже я к ним привыкла, они враги, но каждый день ты их видишь, они тебе говорят: "Данке шон... Данке шон..." Это - трудно... Убить трудно...

Я всю жизнь преподавала историю, но я знала, что ни об одном историческом событии мы не знаем всего, до конца. Всех пережитых чувств. Всей правды..."

"... И был знаменитый сталинский приказ за номером двести двадцать семь - "Ни шагу назад!" Повернешь назад " расстрел! Расстрел - на месте. Или - под трибунал и в специально созданные штрафные батальоны. Тех, кто туда попадал, называли смертниками. А вышедших из окружения и бежавших из плена - в фильтрационные лагеря. Сзади за нами шли заградотряды... Свои стреляли в своих...

Эти картины в моей памяти...

Обычная поляна... Мокро, грязно после дождя. Стоит на коленях молодой солдат. В очках, они без конца у него падают почему-то, он их поднимает. После дождя... Интеллигентный ленинградский мальчик. Трехлинейку у него уже забрали. Нас всех выстроили. Везде лужи... Мы... Слышим, как он просит... Он клянется... Умоляет, чтобы его не расстреливали, дома у него одна мама. Начинает плакать. И тут же его - прямо в лоб. Из пистолета. Показательный расстрел - с любым так будет, если дрогнет. Пусть даже на одну минуту! На одну...
Этот приказ сразу сделал из меня взрослую. Об этом нельзя было... Долго не вспоминали... Да, мы победили, но какой ценой! Какой страшной ценой?! "

Мне дальше говорить неудобно. Хотя это вопросы, а не ответы, мол маки - это для наркотиков, а гвоздики - от бесов.

Свои провода памяти


- От отца я узнал, что всю нашу семью вырезали свои. Отец остался в живых случайно. Бабка вытолкнула его из колонны и он убежал. Восемь лет ему было, голубоглазый блондин, на еврея не очень похож, вот, немцы и не пальнули вслед. А расстреливали сами соседи,- Дима посмотрел на меня , махнул рукой официанту и продолжил.

- Для меня слово фашист навсегда стало неразрывно связано с немцами. Любыми. Я их на дух не переносил и ненавидел. И когда жил в Киеве мальчишкой, и когда эмигрировал в штаты в 77-м.
Прошло лет двадцать, может двадцать пять. Сейчас не помню уже. Магазин у меня здесь уже был на Ocean Drive и работал неплохо. Местные меня знали, клиентура хорошая, Сталонне одно время очки солнечные повадился покупать.
Смотрю, машину кто-то оставил рядом с магазином и фары не погасил. Час прошел, потом еще и еще, вечерело. Фары светили все хуже и хуже, пока не умерли совсем, а аккумулятор сел.

Провода у меня по старой советской привычке в машине болтались всегда, поэтому про себя я усмехался и подумал, сейчас придут помыкаются, а потом ко мне. Ну, я помогу конечно, а они чего-нибудь купят. Бизнес американо-русский, одним словом.
Гляжу, вернулись. Папа, мама и двое ребятишек. Жарко, они поохали, крутятся около машины, капот подняли - посмотрели , захлопнули, руками разводят чего-то. Жара.
Потом голосовать начали, кто-то останавливается , кто-то нет, но проводов ни у кого нет. Ну, не все же в союзе росли.
Я вышел и уже собрался подойти, вдруг, слышу - немцы! Нет, ну, точно, по-немецки лопочут там, вздыхают. У меня как отрезало - развернулся и ушел в магазин, заводите себя сами, фрицы, чтоб вашему аккумулятору и вам полный капут настал.
Еще час прошел, стемнело уже, эти все там же. Дети с мамой на тротуаре сидят, друг к дружке прижались, а папаша все голосует чего-то.
И тут меня накрыло. Столько времени прошло, а до сих пор не знаю, что со мной стало тогда. Я из магазина выскочил, сел в свою машину, развернулся, морда в морду стал, провода вытащил, капот свой открыл, подсоединил, обратно сел и этому знаками показываю, давай, мол, действуй.
Тот к себе, вжик-вжик, завелась слышу, сам в машине сижу и чувствую - меня колотит. До озноба, аж зубы сводит. Как пелена перед глазами. Чувствую, сбоку кто-то стоит. Посмотрел, этот, фриц, с кошельком открытым в руках, мол, чем обязан. Я рукой махнул -иди лесом, бедолага , только меня сейчас не трогай.
Он благодарить, машет там, чуть ли не кланяется . Хотел я ему сказать, слушай ты, твои в 42-м в Киеве не добили моего отца, остальных всех при помощи соседей закопали в овраге, и потому что не добили отца я через пятьдесят лет тебе и твоей семье чуть-чуть помог здесь и сейчас.
Но не стал. Он бы все равно ни черта бы не понял. Я на него взглянул со всей ненавистью, газу дал и уехал. А он так и остался стоять на дороге со своим кошельком протянутым, да ртом открытым.
Я потом много вспоминал его, семью его, детей. И тот вечер и себя тоже. Разобраться пытался. Не прав я тогда был, да и вообще. Немцы то эти не причем были.
А те, которые причем уже давно в земле лежат. Да и то, не все они были причем.
Мы чокнулись и я посмотрел на Диму бывшего киевлянина по фамилии Логинов, которого знал уже почти десять лет и понял, что я его почти не знал. Рядом за столиками слышалась итальянская, английская, немецкая речь, недалеко сидели японцы, своих тоже хватало.